В Казани заложили железнодорожный мост через Волгу
В воскресенье,
После торжественного молебствия, совершенного преосвященным Михаилом, епископом Чебоксарским в сослужении местного духовенства состоялось освящение кессона первого казанского быка моста у берега, а засим по установленной традиции кладка почетными гостями доски.
По окончании торжества закладки почетным гостям предложен был в специальном помещении тут же на берегу завтрак.
Первый тост был произнесен г. командующим войсками казанского военного округа за драгоценное здравие Государя Императора, в неустанных заботах о благе земли русской укрепившего исконное историческое значение Казани, как крупнейшего центра Поволжья, связующего восток и запад великой русской Империи неразрывными экономическими нитями. Тост был встречен с неподдающимся описанию воодушевлением всех присутствующих, покрыт многократными, долго не смолкавшими криками «ура» и звуками народного гимна. Следующий тост губернатора за драгоценное здравие Государынь Императриц и Государя Наследника Цесаревича встречен с таким же воодушевлением. После этого г. губернатором был провозглашен тост за председателя совета министров П. А. Столыпина.
В массе речей, произнесенных городским головою С. А. Бекетовым, председателем правления общества м.-к. ж. д. фон-Мекком и некоторыми из г.г. гласных, неизменно проводилась мысль о выдающемся значении события, знаменующего собою новую счастливую эру в жизни Казани и края, воскрешающего исконную историческую роль этого крупнейшего центра Поволжья... < ... >
Составитель проекта моста проф. Белелюбский в популярной речи изложил присутствующим многие ценные сведения о сооружении больших железнодорожных мостов раньше (лет 10 назад) и ныне.
Господин начальник губернии, воздав честь и славу представителям русской науки и техники, отметил, что они могут создавать такие грандиозные сооружения лишь при наличии русской силы и мощи, лишь неустанным трудом русского рабочего, за которого и провозгласил тост.
Государь Император поблагодарил казанские власти за чувства преданности, выраженные на закладке моста
Его Императорское Величество Государь Император
Его Императорское Величество Государь Император соизволил 14 сего февраля (27 февраля по новому стилю) осчастливить командующего войсками Казанского военного округа, генерала от инфантерии Сандецкого следующей Всемилостивейшей телеграммой:
«Сердечно благодарю за молитвы и выраженные чувства преданности всех бывших на закладке железнодорожного моста; выражаю Мою уверенность, что приложенные старания к быстрой и прочной его постройке послужат скорейшему развитию края.
НИКОЛАЙ».
Означенная Всемилостивейшая телеграмма последовала в ответ на < ... > всеподданнейшую телеграмму, отправленную из Казани
«Казанскiй Телеграфъ», № 5355, среда, 16 февраля (1 марта) 1911 года
В Казани молодой чиновник «случайно» выстрелил из пистолета себе в висок
Самоубийство или роковая случайность.
В понедельник, около 11 часов утра на
Покойный проживал в селе Верхнем Услоне, где работал по прокладке железнодорожного пути, и только накануне рокового дня приехал к своим родителям провести масленицу. Даже за несколько минут до смерти Михайлов был очень весел и собирался покатать свою сестру. Случайно вспомнив, что в кармане теплого пиджака лежит револьвер, он попросил тряпку и стал было его вытирать, но в самый этот момент раздался оглушительный выстрел и он замертво упал на пол.
Общее мнение — Михайлов сделался жертвой случайного выстрела, так как причин к самоубийству не было: по службе он считался лучше всех товарищей и был совершенно трезвым человеком. Горе родителей не поддается описанию.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5355, среда, 16 февраля (1 марта) 1911 года
В Казани промывают свежие потроха прямо в городском озере
Вниманию санитарной комиссии.
Члены санитарной комиссии, иногда беспощадно строгие санитары, как, например, в разрешении открытия бань, необходимых и для обывателей и для войск, должны, наконец, обратить сугубое внимание на вопиющее антисанитарное зло, практикуемое каждый год, на нетерпимое более в виду чумной и холерной опасности; это — промывка татарами кишок баранов, лошадей и других животных, употребляемых ими в пищу, промывка в проруби на Кабане близ учительской семинарии. Нужно ли доказывать или даже говорить о безобразном загрязнении Кабана содержимым кишок, промываемых в большом количестве, особенно перед татарскими праздниками. Интересно отметить, что это обстоятельства ускользнуло от внимания тонкого наблюдателя и всеведущего члена санитарной комиссии Н. И. Беркутова, живущего в районе озера Кабана. По крайней мере, он ни разу не заикнулся от этом в заседании санитарной комиссии, хотя он весьма щедр на заявления.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5356, четвергъ, 17 февраля (2 марта) 1911 года
После пожара на казанском заводе олеиновая кислота в России производится пока только в Москве
С завода бр. Крестовниковых.
Убыток от недавнего пожара фирмой определяется в 200 тысяч рублей. Но самое досадное то, что, благодаря пожару, ныне задерживается производство самого ходкого в торговле товара — олеиновой кислоты, которая в России вырабатывается лишь в двух местах — в Казани и Москве. От пожара уцелели два чана; работа в олеиновом отделении ныне ведется непрерывно — днем и ночью. Возобновление работ в сгоревшей части завода может иметь место не раньше июня месяца.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5356, четвергъ, 17 февраля (2 марта) 1911 года
Когда в Казани пронумеруют дома?
Письмо в редакцию.
Милостивый Государь, Господин редактор!
Не откажите напечатать на страницах уважаемого «Казанского телеграфа» нижеследующее.
Я переведен по службе в г. Казань и был поражен, когда увидел, что дома в г. Казани не занумерованы, а называются по фамилиям г.г. владельцев. Не только мне, как приезжему, но и большинству жителей г. Казани приходится тратить дорогое время на розыски квартир знакомых и лиц, коих надо видеть по делу — наводя справки о названии домов у всех встречающихся на улице прохожих, городовых и извозчиков.
Разве представляет городской думе труд предложить владельцам вывесить номера домов, на одной стороне улицы четные номера и на другой — нечетные номера?
Житель Казани
«Казанскiй Телеграфъ», № 5356, четвергъ, 17 февраля (2 марта) 1911 года
В Казани появились беженцы из зачумленного Китая
Чума гонит!
Газеты полны сообщениями о том, что чума делает свое жестокое дело, что все, кто может, бегут из зачумленных местностей.
На днях в Казани одна госпожа, более чем прилично одетая, искала комнату и очень наспех, объясняя, что она ужасно измучилась нервами. На вопрос — что же ее заставило приехать в Казань, дама пояснила, что она... из Манчдурии, бежала от чумы!..
Она поведала о том ужасе, который царит на далеком востоке.
Оказывается, газеты и десятой доли не сообщают того, что есть на самом деле. Решительно все, имеющие какую-нибудь возможность, бегут оттуда.
Бегут купцы, бегут служащие, бегут все... Бегут без всякой дезинфекции. Тот поезд, на котором ехала дама, прошел, как говорится, без сучка, без задоринки: ни карантина, ни дезинфекции — ничего подобного не было.
Отсутствие мер предосторожности может весьма и весьма печально отразиться в недалеком будущем.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5357, пятница, 18 февраля (3 марта) 1911 года
В Казани после смерти нескольких юнкеров от скарлатины временно закрыто военное училище
Закрытие военного училища.
По случаю появления заболеваний скарлатиной среди юнкеров, местное военное училище закрыто до 5 марта (18 марта по новому стилю) и юнкера распущены. Заболевания были и со смертным исходом.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5357, пятница, 18 февраля (3 марта) 1911 года
В Казани лошадь лишила городового сознания
В конной команде стражников
В воскресенье на водопое в команде стражников верховая лошадь задней ногой ударила в нижнюю часть живота конного городового М. Хваткова и лишила его сознания. Хватков отправлен в Шамовскую больницу. Положение пострадавшего серьезное.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5354, вторникъ, 15 (28) февраля 1911 года
В Казани выпускник университета арестован за игру в чехарду на улицах города
Нарушение тишины
На Николаевской улице поздно вечером задержан и привлечен к ответственности за игру в чехарду и оскорбление городового окончивший университет С. Н. Ц-ов.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5354, вторникъ, 15 (28) февраля 1911 года
В Казани телефонных абонентов разъединяют, не дождавшись окончания их разговора
Домовладелец ул. Пензы Шакир Шагеев.
Домовладелец ул. Пензы Шакир Шагеев нас по телефону просил напечатать, что на Большой улице в Адмиралтейской слободе против магазина Садовникова им найден кошелек с деньгами — немного более 10 рублей. Дослушать же конца разговора об этой находке нам не удалось, так как, по обыкновению, центральная станция разъединяет абонентов, не дожидаясь условных звонков, означающих конец разговора.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5358, суббота, 19 февраля (4 марта) 1911 года
В Казани произошла расправа со свидетелем судебного обвинения
На почве мести.
Вечером третьего дня по улице Поповке (в плетенях) родственники А., В.и И. Даниловы напали на ночного караульщика Ситова и сильно его избили. Потерпевший Ситов подвергся этой кулачной расправе со стороны Даниловых на почве мести; так как он несколько дней тому назад выступал свидетелем в камере мирового судью против одного из этих Даниловых, за что последний за нарушение тишины был подвергнут 5 дням ареста.
Ситову оказана медицинская помощь.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5358, суббота, 19 февраля (4 марта) 1911 года
Скончался бывший преподаватель латыни I-ой Казанской гимназии
А. А. Мартов.
(Некролог).
3 февраля (16 февраля по новому стилю) текущего года в г. Пернове (ныне г.Пярну в Эстонии) Лифляндской губернии скончался от туберкулеза легких бывший преподаватель (1898 — 1901) Императорской Казанской
Воспитанник перновской гимназии и историко-филологического института кн. Безбородко в Нежине Мартов по окончании курса в 1898 году сначала служил учителем латинского языка в названной гимназии, а затем в течение последних десяти лет (1901 — 1910) состоял наставником студентов и доцентом по кафедре латинского языка в Нежинском институте.
В Казани Мартов перенес тяжелую болезнь — брюшной тиф, но счастливо вынес эту болезнь, хотя и был на волос от смерти.
Многосложные занятия в институте в институте по руководительству студентами, заведывание обширной институтской библиотекой и чтение лекций в последнее время по двум кафедрам — латинской словесности и немецкому языку — вконец сломили слабый организм Августа Августовича, появились жестокие признаки чахотки, и в июне 1910 года сразу пришлось бросить все, чтобы ехать за границу лечиться в санатории для легочно-больных.
В Герберсдорфе (в Силезии) пробыл больной около полугода, но исцеления от своего недуга не получил, доктора признали болезнь неизлечимой, и больной вернулся к себе на родину в Пернов, где и скончался в возрасте 37 лет.
Мартову принадлежит несколько трудов по классической философии, а именно рецензии на перевод Светония, сделанный Алексеевым (журн.мин.нар.просв.1904, ноябрь), и на некоторые труды нежинского профессора Турцевича («Гермес» 1908, № 1), а также перевод Лукианова сочинения «Как надо писать историю» (Нежин 1907). В рукописи осталась обширная работа «Систематический указатель книг и статей по латинской филологии, напечатанный в России».
Август Августович отличался необыкновенной добротой своего характера и благожелательным отношением к учащейся молодежи и людям вообще; его мягкая, гуманная натура не знала людской злобы, затаенной зависти. .искренно и всею душою отдавался он близким к нему людям, веря в лучшие качества человеческого сердца, и расставаться навсегда с таким человеком невыносимо грустно.
Quis desiderio sit pudor aut modus tam cari capitis?..
Профессор Варшавского университета
Пав. Черняев
«Казанскiй Телеграфъ», № 5355, среда, 16 февраля (1 марта) 1911 года
Новости спиритизма
Раскрытие преступления «духом».
Совершенно невероятную историю рассказывает абоская газета «Turun Sanomat». В Або, в одном из стариннейших домов на Тавастгустск. ул. проживает ремесленник Н., который на днях вечером, шутки ради, устроил совместно с знакомыми спиритический сеанс. На столике, за которым сидели, стоял стакан. Вдруг стакан стал подпрыгивать и отбивать какие-то звуки. Потом, к ужасу своему, услышали заунывный мужской голос, заявивший следующее: «Я — дух владельца этого дома, Давид Рихивати, убит был женой своей Идой-Марией, рожденной Боммель. Мне было от роду всего 32 года, и я оставил дочь 2 лет, которую звали Аэцалея». На вопрос ремесленника, за что он был убит, дух охотно ответил: «По злобе». Далее дух заявил, что убийство это совершилось в 1678 году, и с тех пор он все ждет случая заявить людям, что кости его лежат на чердаке этого дома, в мусоре, и просит их предать эти кости земле, чтобы он мог успокоиться. Вечером на чердак никто не решился пойти. Ночью дух стал проявлять беспокойство. Тяжелые гири стенных часов не переставали до утра стучать в стены. На другой день ремесленник побежал в сыскное отделение. Там отнеслись к рассказу недоверчиво и отказались что-либо предпринять. Наконец, ремесленнику удалось убедить полицию, что он ее не мистифицирует. Тогда послали с ним опытного агента для расследования дела. Сеанс был повторен в присутствии полицейского агента. Дух снова явился и повторил свои прежние показания. Кроме того, произнес несколько кратких загадочных фраз. На чердаке в толстом слое мусора нашли человеческие кости. Участники сеансов верят, что они действительно имели дело с загробным жителем.
«Казанскiй Телеграфъ», № 5357, пятница, 18 февраля (3 марта) 1911 года
Личные впечатления казанского журналиста от закладки моста
На торжестве закладки моста через р. Волгу.
(Из личных впечатлений).
Итак, то, что вчера еще считалось в Казани «смелою мечтою», сегодня стало фактом свершившимся, бесспорным, непреложным...
Железнодорожный мост через Волгу в непосредственном соседстве с Казанью, связывающий оба противоположные берега великой реки у села Вязовых, сооружаемый на средства общества московско-казанской железной дороги, — того самого общества, которое десяток лет тому назад так жестоко и незаслуженно обидело «красу Востока», — этот мост, говорю я, с
Событие, как видите, в полном смысле слова историческое, исключительной важности, а потому и заслуживающее быть отмеченным в летописях края со всею возможною обстоятельностью, до мельчайших подробностей включительно.
С трепетом принимаясь за выполнение столь ответственной задачи, прошу у читателей лишь снисходительного отношения к повествовательной форме от личного местоимения, облегчающей мой труд и уменьшающей степень моей ответственности перед потомством...
* * *
Десять часов утра «по местному времени». День теплый, безветренный, слегка порошит. Улицы — Лядская, Грузинская, Черноозерская, Воскресенская (ныне это улицы Горького, Карла Маркса, Дзержинского, Кремлевская), — благодаря воскресному дню, еще обретаются в сонном виде. Только стражи общественной тишины < ... > сладко позевывают и потягиваются на своих постах.
Приезжаю в городскую управу — условленный сборный пункт г.г. представителей казанского муниципалитета во главе с С. А. Бекетовым и некоторых наиболее достопочтенных гласных городской думы, всего лишь накануне получивших «дополнительно» приглашения на торжество закладки от Управления по сооружению линии Люберцы-Арзамас и Императорского Романовского моста через реку Волгу у Свияжска, — как официально именуют себя г.г. инженеры и представители общества московско-казанской железной дороги, руководящие в настоящее время всеми работами по этому гигантскому сооружению...
Подымаюсь по чугунной лестнице наверх, — кругом ни звука, ни одного человеческого облика навстречу. Только гулкое эхо разносит стук моих шагов по ступеням. Неужели, думаю с ужасом, опоздал, и г.г. городские деятели уже на вокзале, в ожидании обещанного экстренного поезда?..
К счастью, нет. Не я опоздал, а г.г. городские деятели по обыкновению «торопятся медленно».
В городской управе налицо только С. А. Бекетов и г. Тихомирнов. Сидят в кабинете друг против друга, смотрят в разные стороны — должно быть, «в туманную даль веков» — и оба хранят торжественное молчание. Именно торжественное: об этом свидетельствует соответствующее выражение лиц у обоих.
Здороваюсь, С. А. Бекетов как-то загадочно улыбается, удерживает длинную-предлинную пауза и, наконец, молвит мне: «Ну-с, что вы теперь можете сказать о нашей думской выжидательной тактике? Как видите, она не так уже плоха, как это склонны были думать некоторые прочие... Свои плоды, хорошие плоды она теперь дает Казани... Вчера — можете нас поздравить — мы одержали полную, а главное, бескровную победу. У нас происходило совещание с председателем правления общества Московско-Казанской железной дороги Н. К. Фон-Мекком, и он самым категорическим образом заверил нас, что общество пойдет навстречу пожеланиям города. Вокзал в Козьей слободе — отныне даже не призрак. Вокзал будет сооружен на ныне занимаемом им месте. Вариант соединения линиею железной дороги города с пристанскими участками согласно с проектом, разрабатываемом г.г. Ляпуновыми, признал приемлемым. Остаются лишь пока невыясненными некоторые частности на счет южного направления. Но в общем и в самом существенном — повторяю — соглашение достигнуто, и соглашение, заметьте, единодушное. Умолкли протестующие голоса даже двух-трех самых упорных противников соглашения города с обществом Московско-Казанской железной дороги! Сегодняшнее торжество закладки железнодорожного моста у с. Вязовых завершить это соглашение, и отныне мы можем открыто идти рука об руку. Давно жданная, желанная мечта стала, благодарение Богу, действительностью...»
Вижу, и впрямь человек неузнаваем стал, в поэтическом, как бы, экстазе.
«Не будет ли эта тема, — осведомляюсь, — лейтмотивом сегодняшней вашей речи на торжестве закладки?»
«Да, почти... Основная мысль моей речи такова: закладкою железнодорожного моста, осуществлением этой давнишней, взлелеянной и выстраданной Казанью мечты заживляется и исцеляется ее старая рана. Казани воздается то, что принадлежит ей по праву, восстанавливается ее исконное историческое значение, как крупнейшего центра Поволжья, соединяющего восток и запад России неразрывными экономическими нитями, происходит естественная скрепа разных народностей Востока с коренным русским населением при сохранении индивидуальных особенностей этих народностей, каждой в отдельности, и под общим могучим покровом великого русского Государства... < ... > ...Однако, уже десять часов по петербургскому времени... Господ наших гласных мы, очевидно, не дождемся, а экстренный поезд нас ждать тоже не будет... Посему давайте ехать на вокзал!»
Менее, чем в десять минут доехали до вокзала. По пути вытянутые во фронт, с короткими интервалами, полицейские чины. Сразу чувствуется незаурядное торжество...
Даже вокзал — старый казанский вокзал, осужденный волею рока в близком будущем сгинуть, уступить свое место новорожденному, «магистральному», — сегодня кажется не таким уж выцветшим и унылым. Чуть-чуть приоделся праздничка для ради, убран национальными флагами, ожил...
Внутри уже большое стечение почетных гостей. Масса военных мундиров, еще больше инженерных фуражек и форменных пальто чинов разных ведомств. Налицо представители всех губернских учреждений...
На перроне толпа любопытных не может оторвать глаз от экстренного поезда, который стоит «под парами», дожидаясь только прихода московского поезда...
В 28 минут
Духовенство во главе с преосвященным Михаилом, епископом Чебоксарским, первым занимает место в экстренном поезде. За ним г. командующий войсками и г. начальник губернии со своими супругами, генералитет, губернские власти, представители городского и земского управлений...
Еще две-три минуты, на станцию с грохотом влетает московский поезд. И тотчас же плавно и мерно снимается с места наш экстренный.
По точному маршруту в 11 часов по Петербургскому времени мы должны быть на пристани Берег, а оттуда на лошадях — до самого места производства кессонных работ...
На этот раз московско-казанская железная дорога превосходит самое себя в точности и пунктуальности. Минута в минуту выполняем маршрут.
(Продолжение следует).
Друг-Анри
«Казанскiй Телеграфъ», № 5354, вторникъ, 15 (28) февраля 1911 года
На торжестве закладки моста через р. Волгу
(Продолжение: начало — см. выше.)
(Из личных впечатлений).
На пристани «Берег» нас ждут десятки саней всевозможных типов, видов и форм: с верхом и без верха, с каретообразным кузовом и просто, с самым первобытным сиденьем, двух, трех и четырех местные, тройки, двойки, одиночки, — словом, на любой вкус. Выбор саней «по вкусу» каждого из почетных гостей, составление «компании», усаживание, сопровождаемые громким смехом, отнимают немало времени.
Ваш покорный слуга попадает в «компанию» к нескольким гласным. Двигаемся в путь по ледяному покрову матушки-Волги. Возница, руководимый, очевидно, самыми благородными движениями своего сердца и желая выискать кратчайший путь к месту торжества, попадает нп дорогу еще неисследованную туристами, совершенно девственную.
Для нас четверых, заключенных в мрачном кузове, наступает поистине инквизиционная пытка. Самодельные сани-карета то погружаются в снежные сугробы, то совсем опрокидываются на бок, то судорожно взлетают на самые предательские бугры — и, сообразно со всеми этими мытарствами, претерпеваемыми «каретою», мы стукаемся головами, наваливаемся друг на друга, хватаемся руками за что попало, угощаем один другого самыми «некорректными» пинками...
Наконец-то доехали! С трудом, с ноющими членами, в самом растерзанном виде, с беспросветною ипохондрией в душе, вылезаем из кареты, направляемся вслед за другими почетными гостями к деревянному бараку у самого берега. Это и есть место начала работ по сооружению железнодорожного моста. Здесь внутри уже опущены первые кессоны...
У ближайшего кессона площадка, устланная коврами и ветками зелени, предназначена для отслужения торжественного молебствия и освящения начала работ. Здесь же будет заложена традиционная доска с высеченными на ней для памяти грядущих поколений: наименованием сооружения, даты, строителя и всех главных участников события...
Под парусиновою крышею, пропускающей дневной свет, барак, убранный зеленью и национальными флагами, имеет праздничный вид. Даже колоссальные, неимоверной тяжести и величины, железные кессоны с протянутыми к ним массивными насосами — эти мрачные молохи инженерного искусства, долженствующие изрыть на
Господин командующий войсками, г. начальник губернии с их супругами, генералитет размещаются на площадке. Перед иконами зажжены уже свечи. Облачилось в светлые ризы духовенство. Торопятся занять свои места, протискиваясь через ряды почетных гостей, певчие хора...
Н. К. фон-Мекк, контрагенты А. Ю. Тами и Р. Б. Моравский < ... > и целая группа молодых инженеров предлагают присутствующим, интересующимся ходом работ и желающим, так сказать, воочию убедиться в том, что работы, действительно, уже начаты, отправиться с ними туда... по этим деревянным мосткам... к мрачному кессону...
«Затем, — галантно добавляют молодые инженеры, — можно будет спуститься вниз... на дно...»
«А это... это... не опасно?» — робко осведомляются некоторые из приглашаемых.
«О, нет! Сейчас не существует почти никакой опасности. Мы углубимся всего на пол-сажени. Давление слегка лишь ощутимое... Ну, конечно, тем, у кого слабое сердце, можно и воздержаться... А здоровым это пустяки сущие... Так, самую чуточку, жужжание и легкое колотие в ушах во время сжимания воздуха и накачивания... Милости просим за нами...»
Эти приглашения, не смотря на их мягкий и успокоительный характер, заметно расхолаживают многих. Рядом со мною стоит С. А. Бекетов. Минутное, чисто наполеоновское колебание в выражении лица. Затем резкий, энергичный жест рукою...
Я должен спуститься вниз! Я не могу не спуститься! Будь что будет! Ведите меня в кессон! Господа, кто за мною?
Выступает, конечно, старая гвардия: А. И. Захарьевский, еще двое-трое старейших гласных. С ними и пишущий эти строки.
Проникаем не без затруднений во внутрь кессона. Приходится пролезать через очень небольшое отверстие квадратной формы в круглую камеру, еле-еле вмещающую
Алексей Ивановича Захарьевского нужно считать за троих! — шутит кто-то из попавших в камеру. — Больше никого сюда не впускайте!
Массивная железная дверца герметически закрывается за нами. Рабочий, стоящий у воздушных кранов, глухим голосом дает нам последние наставления:
Наберите в себя воздуха... Так... теперь закройте рот, глотайте слюну... Всего одна минута... Вот теперь начинайте...
Шипение, свист, резкий, пронзительный шум. В ушах, действительно, что-то налегло на барабанную перепонку и неприятно покалывает. Как будто и кровь слегка приливает к голове. Вообще, ощущение не из совсем приятных...
Смотрим друг на друга, смущенно улыбаемся и... глотаем слюну...
Еще раз свист. Готово! Дверца опять открывается.
Пожалуйте теперь вниз... Только осторожно... Держитесь за деревянные сходни и не торопясь ставьте ноги на ступни...
Винтообразная деревянная лестница, ступней
Следуем наставлению. Спускаемся один за другим, соблюдая приличные интервалы, дабы не поставить как-нибудь по неосторожности ногу на голову спускающегося впереди. Две-три минуты такой эквилибристики. Наконец, до ноздрей наших доходит запах сырого песка. Последний прыжок вниз. Мы на дне Волги...
Не особенно глубоком дне — добавить, впрочем, нужно, — ибо всего в двух шагах от берега. Но все же на дне! Лестно перед другими-прочими и для собственного самолюбия...
Настроение сразу меняется. Здесь и дышать-то легче! Да и успокаивающе действует на «психику» вид телефонного аппарата, соединяющего дно матушки-Волги с миром тех, живых людей, что наверху...
Погружаем с удовольствием ноги в слегка влажный песок, спотыкаемся почти на каждом шагу, обходим по нескольку раз небольшую круглую площадь, стиснутую со всех сторон массивными стенами железного кессона. При свете двух-трех ручных фонарей выслушиваем объяснения молодого инженера о том, как переправляется в мешках туда, наверх, песок со дна, как постепенно, по мере оседания кессона, сокращается срок смены рабочих, достающих песок и роющих дно и т. д., и т. д.
А тем временем число любопытствующих из публики все увеличивается. Прибывают на дно все новые и новые партии туристов. Среди них даже один из священников. Мы, «первые», конечно, поздравляем себя в душе с «героическим примером» который так воодушевляюще подействовал на остальных.
Четверть часа спустя обратное путешествие наверх, с прежними эквилибристическими упражнениями. Но теперь интервал еще более необходим, во избежание всяких непредвиденных случайностей, а главное — необходимо держать все время голову опущенную долу, ибо сверху сыпется песок.
Достигаю, наконец, благополучно верхней площадки, пролезаю через отверстие в камеру и вдруг слышу тревожный шепот снизу:
Хорошо... Допустим... Ну, а теперь-то куда же?
Оказывается, за мною следом подымается батюшка. Стал на последнюю ступень винтообразной лестницы, но в камеру пролезть не решается, ибо не видит выхода.
Пожалуйте, — говорю, — сюда, батюшка. Сейчас явится рабочий, и когда нас соберется человек пять, нас выпустят.
А ежели не... отопрут? — слогораздельно продолжает беспокоиться батюшка. Но все же, в конце концов, проникает в камеру...
Опять та же процедура, с дьявольским свистом, шипением, — дверца открывается, — мы на свежем воздухе, среди живых людей, мы целы и невредимы.
Ну, что, Сергей Андреевич? — улыбаясь, справляется Н. К. фон-Мекк. — Убедились?
Да, — смеется С. А. Бекетов, — убедился, и нет во мне отныне никаких сомнений!
Сергей Андреевич собственноручно захватил даже горсть песку со дна в виде неопровержимого доказательства! — шутит кто-то из окружающих.
Общий хохот вторит этой шутке...
(Окончание следует.)
Друг-Анри
«Казанскiй Телеграфъ», № 5355, среда, 16 февраля (1 марта) 1911 года